Можно ли быть хорошим семьянином, любить детей и в то же время на работе, стоя у кульмана, проектировать оборудование для пыток или средства для массового убийства? Как власть заставляет добрых людей работать во зло?

 

 

Говорят, гений и злодейство несовместны. В этом можно усомниться. Ньютон был гением, но весьма вредным и где-то даже подлым человеком... Гораздо труднее согласиться с тем, что совместны доброта и злодейство. У меня нет сомнений в том, что люди, которые делали средства массового уничтожения гражданского населения (ту же водородную бомбу, например) – гениальны. А вот добры ли они? И если добры, что заставило их творить зло?

 

 

За три года до моего рождения - 30 октября 1961 г – с одного из многочисленных советских военных аэродромов поднялся тяжелый самолет Ту-95 и взял курс на север. Мерно гудели четыре мотора, под крыльями простиралась скучная местами рыжая, местами заснеженная тундра. И чем дальше на север забирался самолет, тем меньше оставалось рыжего и становилось больше белого.

Над Новой Землей самолет развернулся, сбросил груз, включил форсаж и полетел обратно. Не то, чтобы летчики торопились домой, просто знали, что от точки сброса лучше уйти подальше. Они успели отлететь на сто километров, когда ударная волна догнала самолет и мягкой лапой стукнула в спину. От удара застонали силовые элементы фюзеляжа, двигатели на мгновение задохнулись, как задыхается человек на сильном ветру, а один двигатель и вовсе встал. Мемуарная литература не донесла до нас первых слов экипажа, но если бы донесла, думаю, привести их в бумажном журнале я бы все равно не смог - только в демократичном интернете. Впрочем, на месте летчиков каждый сказал бы то же самое…

Устройство сработало.

На следующий день «Нью-Йорк Таймс» сообщила: «30 октября Советский Союз взорвал самую большую в истории человечества водородную бомбу мощностью около 50 мегатонн…»

«Вашингтон Пост» раскрыла подробности: «Советская Россия взорвала вчера крупнейший ядерный заряд в истории человечества с огненным шаром 5 миль в диаметре (около 10 км – А.Н.) и мощностью не менее 50 мегатонн. Взрыв произошел на высоте 12 тысяч футов. Волны от взрыва трижды обогнули весь земной шар…»

Все были поражены, Япония сделал резкое заявление, а коммунистический Китай назвал Советский Союз «врагом человечества номер один». Они еще не знали, что это был «половинный взрыв» - сначала хотели взорвать устройство мощностью в 100 мегатонн.

Две тонны взрывчатки делают в земле воронку такого диаметра, что в нее можно было бы положить 10-этажный дом. А что такое сто мегатонн? Это сто миллионов тонн тротила или 17 тысяч железнодорожных составов со взрывчатой по 100 вагонов в каждом. Все они вместились в одном самолете, хотя бомболюк до конца не закрывлся – слишком объемным было «устройство». Однако, не габариты бомбы было причиной отмены стомегатонного взрыва. Просто если бы решили взорвать «сотку», пришлось бы эвакуировать Воркуту, Норильск и Дудинку. Поэтому расчетный заряд уполовинили, а бомбу назвали уменьшительно-ласкательно Кузькой, в честь хрущевской «кузькиной матери», которую он грозился показать Америке. Мать не показал, но Кузька вышел изрядный.

Кузькой изделие назвали разработчики. Хорошие люди, с юмором. Я без всякой иронии это говорю. Есть такое понятие – цвет нации. Так вот, отцы водородных и ядерных бомб – что у нас, что в Америке – относились именно к этой категории. И по своим умственным, и по морально-этическим качествам. Это были люди, которые умели не только думать, но и любить, понимать других людей и сочувствовать им... Впрочем, давайте не будем забегать вперед. Пусть наш рассказ будет таким же неспешным, как военный эшелон 1941 года, который идет из центральной России и увозит в эвакуацию будущую физическую элиту страны – студентов-физфака…

 

В одной из теплушек едет «старшой» вагона - Иосиф Шкловский. По сравнению с молодыми студентами он действительно уже «старик» - целый аспирант! Это в будущем он станет известным всему миру астрофизиком, а сейчас худой аспирант оброс бородой и чувствует себя ответственным за молодую поющую, орущую хохочущую и матерящуюся поросль.

Шкловский, кстати сказать, сам был страшный матерщинник, так что общий ритм задавал на правах командира… Был, однако, во всем этом галдящем вагоне один, как сказали бы сейчас, ботан, который со всеми не матерился и вообще выбивался из ряда хулиганствующих раздолбаев интеллигентскими манерами и хилым видом.

И вот однажды этот ботан встает с нар, подходит к Шкловскому и, обращаясь к нему на «вы» (!), говорит:

- А нет ли у вас почитать чего-нибудь по физике?

От обращения на «вы» и от этой дурацкой просьбы Шкловский поморщился. И тут у него созрел адский план. Дело в том, что перед поездкой он зачем-то швырнул в свой сидор монографию Гайтлера «Квантовая теория излучения». Книжка так и лежала мертвым грузом, поскольку, начав ее читать, Шкловский ничего не понял. Вообще! Дальше предисловия и первого параграфа ему продвинуться так и не удалось, несмотря на то, что он был уже аспирантом. А тут к нему подошел зеленый третьекурсник. Сейчас будет потеха!

Шкловский достал книжку и небрежно протянул ботану:

- На, старичок. Книжка простенькая, но познавательная.

Несколько дней долговязого студента было не видно и не слышно. Он тихо-тихо лежал на своих нарах и при свете керосинки смотрел в книгу. Шкловский и забыл об этой суровой шутке, но когда поезд уже подъезжал к конечной станции их путешествия, ботан подошел к разбитному аспиранту и вернул монографию:

- Спасибо. Это очень трудная, но весьма глубокая и интересная книга.

Шкловский потрясенно молчал. Его шутка, могущая убить в студенте всякую уверенность в своей физической состоятельности, едва не убила ее в аспиранте.

Как вы думаете, кто был этим дохлым студентом-третьекурсником? Его фамилия сейчас известна всему миру. Многие называют его отцом русской водородной бомбы. Впрочем, Андрей Сахаров – не единственный претендент на это громкое звание. Отцом водородной бомбы называют также нобелевского лауреата Виталия Гинзбурга, хотя возглавлял водородный проект Игорь Тамм, а эти двое были всего лишь его сотрудниками…

- А вы знаете, - сказал мне однажды академик Гинзбург, - что Сахаров, попал в команду Тамма случайно? Это анекдот! Андрей был тогда аспирантом, потом защитился, но он с маленьким ребенком и женой снимал какую-то комнату в коммуналке. И директор нашего института попросил Тамма включить Сахарова в проект: «Может, удастся ему комнату под это дело получить?» Так и родился великий Сахаров.

Сахаров тогда действительно жил хуже всех. Тот же Шкловский, например, к тому времени уже имел собственное жилье – крохотную комнату в бараке неподалеку от Останкинских прудов. Именно в этом промерзшем бараке зимним вечером он на одном дыхании написал свою знаменитую симфонию… ой, простите…работу о рентгеновском излучении Крабовидной туманности. Впрочем, это была настоящая научная симфония, подтолкнувшая мировую астрофизику сразу на десяток лет вперед.

А Сахаров скитался по съемным углам. Вот и решили ему помочь, потому как ведомство товарища Берия для ученых-оборонщиков ничего не жалело – даже комнату в коммуналке.

Через много-много лет Шкловский опишет в своих воспоминаниях один малозначительный эпизод. Он, будучи уже немолодым человеком, попал в больницу с инфарктом. И, как вся советская интеллигенция, слушал в палате вражьи «голоса» по радио. В той же клинике лечился и Сахаров, ставший академиком. Сахаров тоже был интеллигент и тоже любил слушать «Голос Америки». Однажды он пришел к Шкловскому послушать «голоса» вместе с женой. И Шкловского поразили их нежные отношения: «Трогательно было смотреть на них, когда они, сидя у моей постели и слушая радио, всё время держали друг друга за руки. Даже молодожёны так не сидят...»

К тому времени Сахаров был не только академиком и трижды героем соцтруда, но и политдиссидентом. То есть горюшка хлебнул. И через это горюшко они с женой шли рука об руку.

Поразительно, но отношения «второго отца» водородной бомбы – Виталия Гинзбурга со своей женой были не менее сильными, трогательными и удивительными. И я бы даже сказал рискованными. Рискованными для карьеры. Дело в том, что Гинзбург женился на враге народа. Вот встретил однажды в командировке Нину – спортсменку, но не комсомолку, - и поставил крест на всей своей прошлой жизни: развелся с первой женой (что само по себе для совслужащего некомильфо) и женился на ссыльной.

Нина отбывала ссылку в том же городе, где впоследствии будет отбывать ее Сахаров – в Нижнем Новгороде (тогда Горький).

- За что ее посадили? – спросил я однажды Гинзбурга

- Ну что вы, в самом деле! «За что…» Эти люди всегда обижаются, когда спрашиваешь «за что?» Отец Нины - старый большевик, поэтому умер он в тюрьме, естественно. А его дочь подмели позже. Она жила на Арбате. А Сталин, как известно, ездил по Арбату в Кремль. Группу ребят тогда обвинили в том, что они устроили заговор, и из ее окна планировали стрелять в товарища Сталина. Знаете, что мою будущую жену спасло? Обвинение в суде рухнуло: чекисты не позаботились проверить, а окна ее комнаты не выходят на Арбат! Поэтому всем дали 10 лет, а ей только 3 года. Она даже ничего не подписала, хотя ее пытали - десять дней не давали спать. Ее подельников вы, наверное, знаете, это известные сценаристы. «Жили два товарища» фильм видели? Они…

…Вообще, привязанность Гинзбурга к своей Нине удивительна. Он не только не побоялся жениться на ней, что сулило массу неприятностей, но и по полной программе эти неприятности огребал всю жизнь. Вот что рассказывал об этом Шкловский:

«Вспоминаю, как мы с ним (с Гинзбургом – А.Н.) плыли в далёкую Бразилию. Всю дорогу он ныл, думая только о своей Нине, с которой оказался в первой разлуке. Тщетно я пытался вывести его из этого, увы, для меня недоступного состояния, обращая внимание на неслыханные красоты тропиков. Так он ничего там и не увидел.

А в каком ужасном состоянии он был в Москве, когда до него дошла весть, что старенький, безмерно перегруженный пароход, на котором Нина вместе с другими работягами пересекала ежедневно Волгу, в середине великой реки перевернулся — а это было в ноябре, по Волге шла шуга. Три страшных дня он считал её погибшей — как он пережил это, я не знаю. Погибло несколько сот человек. Спаслись считанные единицы — в числе их была Нина, переплывшая в самом широком месте ледяную Волгу — она была превосходной спортсменкой! Её тогда приютили и отогрели незнакомые люди. Нельзя даже представить, что испытал В.Л., увидев её как бы воскресшей…»

А вот как о нелегкой своей любви рассказывал мне сам Гинзбург:

- Я долгое время не мог жену прописать у себя в Москве, она ведь жила в Горьком. Год за годом мне отказывали в прописке жены. Я ходил к директору института, он исправно подписывал ходатайства, а в личной беседе говорил: ты знаешь, я сам сестру жены никак не могу прописать, она ссыльная, сейчас в Ростове. Это мне академик Вавилов говорил!.. Потом директором нашего института стал академик Скобельцин. Я пошел с ходатайством и к нему. Он тоже подписал мое прошение. А потом говорит: «Виталий Лазаревич, у меня у самого брат сослан в Царево-Кокшайск, и я никак не могу его прописать в Москве.» И только когда Великий Вождь и Учитель откинулся, жене разрешили приехать в Москву, а потом и вовсе реабилитировали. Причем, реабилитация серьезно так была обставлена - в ее комнатку на Арбате пришел офицер КГБ с понятыми, и они составили акт о том, что ее окно не выходит на Арбат!

…Но читатель должен знать, что при социализме полной реабилитации не бывает,. Поэтому и после эпохи «реабилитанса» Гинзбург продолжал страдать «по линии жены»:

- Меня не выпускали за границу на симпозиумы, причем в самом издевательском стиле. В последний раз не выпустили в 1984 году. Я ведь член многих мировых академий, и в тот раз меня с женой пригласила датская академия. Я подал бумажки на выезд, а через некоторое время мне сообщают: вас пустили, а жену нет. Запретили, как бывшей ссыльной. И я тогда не поехал. Мне звонил президент Академии Александров: «Почему это вы отказываетесь ехать? Я же езжу без жены!» – «А я не хочу!..»

Вот такая вот удивительная семейная пара… Каждый раз, когда звоню Гинзбургу и слышу в трубку смешливый голос его супруги, я не сразу ассоциирую эту бодрую старушку с той самой Ниной, которую ночами пытали люди с чистыми руками, холодной головой и горячим сердцем, которая плыла по ледяной волжской шуге и которая полжизни прожила вдали от любимого мужа, без особой надежды встретить старость вместе…

Удивительная преданность. Удивительные люди. Удивительная бомба…

Бомба для врагов родины, которую сделали враги родины… Они действительно ненавидели друг друга – родина и ее гении.

Академик Велихов однажды признался, что всегда считал советскую власть преступной. И все-все упомянутые мною в этом материале ученые никаких иллюзий относительно власти не испытывали. Шкловского однажды чуть не поставили к стенке по обвинению в троцкизме, и он до смерти помнил о расстреле всей ленинградской астрономической школы в тридцатых годах… Сахаров открыто объявил себя прямым врагом этой власти… А Гинзбург, которого обвиняли в «идеализме» и «низкопоклонстве перед Западом», сказал, окидывая взглядом прошлое, что выжил случайно: «Это меня бомба спасла, иначе давно бы белели мои косточки…» Даже руководитель водородного проекта Игорь Тамм и тот готовился сесть…

- Я удивляюсь, как в водородный проект попал Тамм, - качает головой Гинзбург. - Ведь Тамм – бывший меньшевик. Он мне сам говорил, что у него всегда приготовлен сидор с вещами на случай посадки. Тамм, например, гордился, что был участником первого съезда Советов. И на каком-то голосовании мандатами проголосовал против своей фракции. Ленин зааплодировал и крикнул ему: «Браво, Тамм!..» Уже одного этого достаточно для вышки. Младший брат Тамма – инженер – был расстрелян ни за что ни про что. То есть Тамм был еще родственником врага народа. Кроме того, его критиковали за идеализм. То есть было, за что его сажать, было… Да и меня тоже. Постоянно доносы на меня и на Тамма поступали в органы. К тому же язык у меня слишком длинный. Что думаю, то и говорю…

Кто же сделал Советской власти водородную бомбу? Будущий диссидент Сахаров. Низкопоклонник перед Западом и муж врага народа Гинзбург. Меньшевик Тамм.

Любопытный момент. Сахаров и Тамм не очень хотели ехать на объект Арзамас-16. Вызвал их к себе Ванников – заместитель Берии и начальник первого главного управления, который был во главе водородного проекта. Вызвал и спросил, готовы ли они ехать в Арзамас-16. Но тем не хотелось уезжать из столицы. Мол, у нас тут семьи, туда-сюда… В это время раздался звонок. Ванников взял трубку: «Да, Лаврентий Павлович... Вот они у меня здесь… Нет, они не хотят ехать в Арзамас… Да, да, хорошо, Лаврентий Павлович…» Потом положил трубку и сказал Тамму с Сахаровым: «Товарищ Берия очень советует вам принять наше предложения.» И они оба тут же согласились.

Может быть, они просто боялись? И работали из-под палки? Не получается… Водородная бомба была взорвана в 1961 году. Сталин «откинулся», как говорит Гинзбург, в 1953-м. Берия тоже не надолго пережил своего патрона. А при Хрущеве уже не стреляли и не сажали. То есть оказаться было можно. Но именно при Хрущеве случился один весьма характерный эпизод.

Но сначала маленькое пояснение. На Новую Землю бомбу доставили самолетом. А почему не ракетой? А потому что не было у СССР тогда еще ракет-носителей. И в этом была огромная проблема: самолет довольно просто сбить, к тому же не каждый самолет до Калифорнии долетит: далеко. Что же делать? Как доставить водородную бомбу в Америку? Проблема…

Сахаров эту проблему решил. Ему в голову пришла гениальная идея. Если нужно убить несколько миллионов американцев, а самолет использовать нельзя, можно сделать ядерную торпеду! Подлодка подкрадывается, тихонько всплывает у берегов США, после чего  выпускает торпеду в сторону густонаселенного города. И десять миллионов человек уже на том свете!

С этой идеей восторженный Сахаров прибежал к контр-адмиралу Фомину. Контр-адмирал был поражен циничным ликованием ученого, и весьма резко ответил Сахарову, что лично он не видит никакой радости в том, чтобы живьем сжечь несколько миллионов человек. Улыбка немедленно сползла с лица ученого…

 

Вы, наверное, обратили внимание, что я часто обращаюсь к воспоминаниям Шкловского, хотя Шкловский бомбу не делал. Это не случайно. Шкловский был знаком со всеми «отцами водородных бомб» в мире – и у нас, и в Америке. Наблюдал их вблизи и всегда задавался тем же вопросом, что и я: как это совмещается в человеке – любовь и убийство. Но ответить не мог.

Однажды, будучи в США, Шкловский рассказал американскому отцу водородной бомбы Теллеру, что советская пресса назвала его людоедом – за то, что он делал самое страшное ОМП в мире. Теллер страшно развеселился. Он даже записал для себя на бумажке русское звучание этого слова «лью-до-лед» и обещал назавтра рассказать про это свои студентам. И в этот самый момент Шкловский вспомнил другой эпизод своей жизни. Однажды он был на дне рождения, где присутствовали советские физики-атомщики. Ребята тоже были веселыми и пели самодельную песню о том, как один неловкий мужик делал атомную бомбу и взорвался. Больше всех веселился Яков Зельдович, один из участников атомного проекта.

 «Бесшабашный цинизм создателей атомной бомбы тогда глубоко меня поразил. Было очевидно, что никакие этические проблемы их дисциплинированные души не отягощали,» - писал Шкловский. Все это так запало в его память, что, встретившись потом с Сахаровым, он спросил опального академика, не страдает ли тот муками совести.

«- Конечно, нет, - спокойно ответил мне один из наиболее выдающихся гуманистов нашей планеты», удивленно отмечает Шкловский. И приводит в пример Резерфорда, который, будучи главой комитета помощи бежавшим из гитлеровской Германии учёным, не подавал руки эмигранту Фрицу Габеру – из-за того, что последний в Первую мировую создавал химическое оружие.

А ведь Сахаров и Гинзбург могли отказаться творить бомбу! При Хрущеве-то уж точно могли. Как отказался работать на войну друг Резерфорда Петр Капица. Когда Хрущев спросил его, почему тот никогда не берет оборонную тематику, Капица ответил:

- Я не люблю заниматься военной тематикой; я учёный, а учёные подобны артистам - они любят, чтобы об их работе говорили, показывали в кино, писали в газетах... А военная тематика - это секрет...

Отбоярился…

И в Америке были «отказники». Фил Моррисон, один из ведущих американских теоретиков в сороковые годы с большим скандалом ушел из лаборатории Лос-Аламоса, поимев за это немало неприятностей. Но не сломался.

И все же «отказники» – то самое редкое исключение, которое подтверждает правило. А правило простое: даже считая режим преступным, ученые с упоением работают на него. И на Гитлера работали, и на Сталина.

Почему? Удивительно глубокую мысль мне высказал в свое время Гинзбург. Правда, не свою.

- Было в советской науке нечто такое, чего нет сейчас, - сказал Валерий Лазаревич. – И я даже знаю, что. В 1955 году в первый раз к нам приехала группа иностранных ученых. Мы с горящими глазами жадно на них набросились. Долго общались. А потом один из тех приехавших, известный физик, вернувшись к себе домой, написал статью, в которой удивлялся: живут русские ученые в ужасающей нищете, в стране у них тоже далеко не рай, а какие редкостные энтузиасты науки! Почему? И сам же дал ответ: а у них больше ничего нет. Замечательно правильный диагноз! Наука была единственной радостью нашей жизни. Отдыхать мы не умели, потому что негде было толком. Я и до сих пор не научился.

 

Облик страны, где большинство из нас родились, создали люди из ВПК. И это отнюдь не преувеличение, потому что у нас вся страна была ВПК - сплошные «ящики» и тракторные заводы, выпускающие танки. Плюс немножко балета - для развлечения тех, кто делает ракеты.

Не от хорошей жизни наши инженеры и ученые плавали на этих байдарках. Не от хорошей жизни во время отпусков они облачались в самодельные штормовки из военного брезента, строгали колья самодельными ножами из «оборонной» стали и пели самодельные песни. Потому что ничего профессионального, кроме вооружения, СССР не производил.

Война была высшим проявлением мастерства. А в гениях есть нечто такое, что не позволяет им отказаться от предложения сатаны. И это «что-то» - сама гениальность. Ее дьявольская природа, в силу которой не реализоваться - хуже, чем отказаться делать  бомбу. Человечество скорее убьет себя, чем откажется от возможности творить.

И это касается не только ученых. Шкловский, который бомбу не делал, называл Эйзенштейна сталинским холуем. А Гинзбурга и Сахарова не называл. Хотя всем им усатый дьявол сделал предложение, от которого они не смогли отказаться – раскрыть себя. Пусть в виде бомбы. Или в виде фильма «Иван Грозный».

Сталин «попросил» ученых сделать бомбу, а режиссера снять хороший фильм про тирана, чтобы народ понял: тирания – это неизбежная плата за величие. За большие свершения нужно дорого платить. Стране, чтобы быть великой, нужно иметь силу, власть, оружие, никого не щадить… Сталин высоко ценил Малюту Скуратова, и Эйзенштейн пригласил на роль садиста самого красивого и обаятельного актера страны – Михаила Жарова. И снял талантливое кино.

Путей самореализации у гения во времена тирании немного. Если быть точным, один. И пусть колея выбрана не тобой, но зато ты можешь мастерски пройти ее – так, как умеешь только ты. И перед этим соблазном устоять невозможно.

Римляне говорили: «Пусть рухнет мир, но восторжествует закон.» Я предлагаю другую максиму: «Пусть рухнет мир, но соловей споет свою песню».

Александр НИКОНОВ