Нацбол при коммунизме Лишние люди — классический русский сюжет. Распад СССР оставил миллионы своих бывших граждан в состоянии замешательства и социальной депрессии. Но у большинства осталась хотя бы прописка. А вот Владимир Московцев пошел за распадом империи до конца: отказался и от родины, и от места в социуме, и от дела. Большую часть своей жизни он провел в борьбе. Боролся много, часто и с размахом: сначала с СССР, затем с государством в России и в Латвии. Прошел через тюрьму и подполье. Но годы взяли свое, и Владимир ушел на заслуженный отдых, обретя статус парижского клошара. Свое 45-летие он встретил дома — под мостом, в полной гармонии с самим собой. Корреспондент «РР» проследил историю перерождения пламенного революционера во французского бомжа
Владимир Московцев
Мы встретились с Владимиром, когда он ненадолго прилетел в Москву по делам — чтобы прикупить диски для изучения французского и новый ноутбук.
— Неужели в Париже нет ноутбуков?
— Есть, но мне нужен с русской клавиатурой и полностью русифицированный.
— А как ты вообще очутился во Франции?
— Родина мне опротивела. Решил променять свою скандальную славу на покой.
Путь к славе не был простым. Родился Володя в Мариуполе в хорошей семье, успешно окончил школу и решил понюхать самостоятельной жизни. За ней он и приехал в Ригу, где окончательно осел.
Однако просто жить как все Московцев не мог. Завелись у него запрещенные книжки, самиздат, разговорчики антисоветские пошли. Тут и до обыска недалеко. И он себя ждать не заставил. Хотели было припаять Московцеву срок, но времена настали совсем вегетарианские: Горбачев в ту пору как раз должен был встречаться с Рейганом, чтобы маленько разрядить международную напряженность, а имя Московцева, как назло, вошло в некие западные списки злобно преследуемых «Софьей Власьевной» (как именовали тогда вольнодумцы советскую власть) диссидентов. Короче говоря, помурыжили парня на допросах в рижском КГБ да и отпустили. Московцев теперь с иронией говорит, что при тоталитаризме его не сажали — только при демократии.
Первая посадка состоялась в связи со знаменитым делом Кононова. Латвия к тому времени давно уже была самостоятельным государством, но не ослабляла своей упорной борьбы за независимость. На сей раз — от советского прошлого, которое ходило по Риге шаркающей стариковской походкой, звенело орденами и всячески мозолило глаза. Начались кампании по преследованию ветеранов Второй мировой войны за некие «военные преступления». Самым громким стало дело Василия Кононова.
Кононов — личность в Латвии легендарная. Говорят, во время войны он въехал в Ригу на белом коне. О нем когда-то слагали песни, ему на день рождения дарил цветы и часы Путин… В общем, мрачный символ империи зла. И решили латвийские власти его посадить — поставить, так сказать, символическую точку на оккупационном прошлом. А правозащитник Московцев начал старика защищать. Организаторские способности у него оказались хорошие — дело получило широкую огласку и вышло на международный уровень.
— Мы тогда свою задачу полностью выполнили — защищать латвийских ветеранов стало модно. Подключились Лужков, Путин, российский МИД… Кононова отстояли. Ну, как отстояли? От тюрьмы-то его Россия кое-как отмазала, но в результате все равно пришлось старику продавать свою квартиру в Риге, чтобы расплатиться с адвокатом. Об этом, конечно, Путину не доложили…
Владимир Московцев на демонстрации НБП в Москве, посвященной 1-му Мая. 2003 год.
А для того чтобы привлечь общественное внимание к делу Кононова и вывести его на международный уровень, мы придумали разбросать листовки с башни собора Святого Петра в Риге. Но если бы это сделали местные, дело бы замяли. Поэтому разбрасывать листовки должны были российские граждане. Согласились трое самых отмороженных: нацболы Журкин, Гафаров и Соловей. Они приехали в Латвию, купили билеты на смотровую площадку башни Святого Петра, влезли туда и раскидали сверху листовки. Их тут же повязали и стали шить терроризм.
— А почему терроризм?
— Потому что эти придурки взяли с собой макет лимонки. Я им сразу сказал: на хера?! Я ведь все объяснял, давал инструкции… Я же эту акцию придумал! И это была самая яркая и самая справедливая акция за всю историю НБП, только она и оправдывает существование этой бестолковой партии… Но эти придурки не послушались моих инструкций. Абсолютно отмороженные люди! Неуправляемые совершенно. Соловей — он вообще алкоголик… Но других героев у России тогда не нашлось.
Я им объяснял, как они будут себя психологически ощущать после того, как их задержат. Говорил, что тюрьме у них будет чувство потерянности, словно о них все забыли. Рассказывал, как нужно с этим бороться и как правильно себя вести на допросах. Говорил: тяните время, даже фамилий своих не называйте! Пока следаки узнают ваши фамилии, вы в тюряге освоитесь, психологически адаптируетесь. А если вы сразу назоветесь, вам тут же захочется сказать что-нибудь еще. Такова психология допроса… Но они меня не слушали! Этот дурак Соловей, когда его брали на башне, начал орать омоновцам и на камеру свою пропаганду: кто они такие, зачем сюда приехали, почему взяли с собой эту лимонку… То есть все сразу и выложил, сразу перечислил все пункты будущего обвинения: «мы» (то есть в составе группы) «специально» (с умыслом) «пробрались в Латвию» (незаконный переход границы)… И про гранату не забыл крикнуть… А ведь есть старый тюремный закон, как вести себя на следствии, когда следак склоняет тебя к добровольному признанию, обещая скостить за это срок. Этот закон прост: больше скажешь — меньше дадут, ничего не скажешь — ничего не дадут! Лично я за полгода, что находился под следствием, не подписал ни одной бумажки. Даже когда сдавал и получал свои вещи, не ставил подписи на расписках — говорил, что вера не позволяет…
Меня взяли после того, как арестовали эту троицу. И засветило мне за «терроризм» 15 лет с конфискацией всего имущества, то есть трехкомнатной квартиры, которая была у меня к тому времени в Риге. И тогда я объявил голодовку…
На кладбище Pere Lachaise у могилы Нестора Махно
Это была рекордная в истории Рижского централа голодовка. Она длилась 49 дней, про нее писали газеты. Сразу после ее объявления Московцева перевели в специальную камеру для голодающих. Камера находилась в подвале, в ней не было окон, вентиляции и отопления, на стенах ее серебрился иней. Единственным обогревательным прибором там был сам голодающий Московцев. «В конце концов своим теплом я постепенно растопил иней на стенах», — вспоминает он. Прогулки голодающему не положены. Воду он пил из-под крана.
Поначалу Московцев сидел один. Но вскоре тюрьма, прознав про такое дело, зашевелилась, и появилось еще несколько желающих поголодать. Их перевели к нему в камеру. Однако долго эти «новые голодающие» не выдержали, и вскоре Владимир вновь оказался один.
— Ты как-то готовился к голодовке? В смысле — теоретически?
— Слушай, голодовка не диета! Это духовный акт, для которого нужна только внутренняя решимость. К тому же есть такой момент… Если ты политический, это вовсе не значит, что тюрьма тебя уважает. Политических там считают или дураками, с чьей помощью кто-то жар загребает, или хитрыми жуликами. И голодовка была единственной возможностью показать, что я ни то ни другое, и подтвердить свой статус настоящего политического.
— Тяжело было?
— После сорока дней наступает эйфория. Легко. И можно продолжать и также легко умереть. Не заметишь, как пересечешь рубеж необратимых изменений в организме и умрешь в полете. Но своего я добился: следствие было проведено в рекордные сроки. К тому же моему адвокату удалось переквалифицировать обвинение с «терроризма» на «пособничество в нелегальном переходе границы». Дали год условно. А подельники мои получили по 15 лет!.. К счастью, через полгода после очередной апелляции им переквалифицировали «терроризм» на «хулиганство» и кинули по пятерке, потом передали России, и они уже дома досиживали.
Выйдя из тюрьмы, Московцев узнал, что в России арестован Лимонов. Он немедленно продал квартиру в Риге, приехал в Москву и здесь все деньги, полученные от продажи квартиры, потратил на борьбу за освобождение Лимонова.
— А зачем ты взялся защищать Лимонова?
— А кто еще?.. Пойми, я не патологический революционер, который хватается за все. В жизни я делаю только то, что, кроме меня, никто не сделает. Эти деньги, кроме меня, может кто-нибудь заработать? Пускай… Эта женщина может быть счастлива с кем-то, кроме меня? Пускай будет счастлива… Когда я приехал в Москву, никакой лимоновской партии в общем-то уже не было. Защищать Лимонова было некому. Все тупо сидели по норам и ждали арестов. Я резко навел порядок, всех построил, прекратил пьянки. По сути, сохранил партию от развала. Я один был носителем веры в победу. Один верил за всех! И этот период, когда Лимонов сидел, а я гонял народ, был расцветом его партии, лучшим временем движения.
В. Московцев — парижский клошар. Но это не мешает ему выглядеть элегантнее толпы
— А когда Лимонов вышел на волю?
— Он развалил партию. Да и что еще можно было ожидать от старого п…? Лимонов ведь не человек четкой организации, а человек прихоти. Творческая личность. А что такое партия? Это работа, это протокол. Когда Лимонов сидел, все решения принимались коллегиально, взвешенно. А Лимонов — единоличный лидер, герой со своими вывертами. Он вышел, и ребята сразу перестали верить в себя и стали смотреть ему в рот. К Лимонову тут же начали примазываться непонятные, невесть откуда взявшиеся личности, рассказывающие старику о том, как много они сделали для его освобождения. Они и стали новыми лидерами партии. И все сразу утонуло в вождизме.
Пойми, я старался не ради Лимонова, а ради партии. Это ведь унижение для партии, если ее лидер сидит в тюрьме. Но в итоге еще большим унижением для НБП стал выход ее лидера на свободу. И теперь партии больше нет. Я знал, что так случится! И все равно боролся за освобождение Лимонова. Я не мог его не поддержать, потому что он поддерживал нас в Риге. Долг чести вынудил меня бороться за его освобождение, хотя я знал, что его выход погубит то дело, которому я служу…
— А зачем ты вообще связался с лимоновцами?
— В Латвии, когда мы занимались защитой ветеранов, наша организация называлась «Красный оркестр». Но нам нужно было подкрепление из-за границы. Мы хотели наладить контакт с какими-то силами в Москве, но и Жириновский, и Зюганов от нас отвернулись: мол, кто вы такие? Пацаны какие-то, а мы — солидная организация, на хрен вы нам нужны… Лимонов же тогда хватался за все, чтобы засветиться. Так мы и оказались вместе с нацболами. По большой нужде…
Московцев с русской художницей Анной Шабуровой в Центре Современного искусства в Париже
А после выхода Лимонова из тюрьмы и развала партии я вернулся обратно в Ригу. Но жить там мне было уже совершенно невозможно. Я числился в главных врагах латвийского государства. Если я выезжал на поезде за границу, меня шмонали до трусов, ксерокопировали мои записные книжки… А поезд все это время стоял! Иногда меня просто высаживали — поезд уходил, а я сидел и ждал неизвестно чего. Потом меня отпускали… А уж если в Латвии какое мероприятие намечалось типа саммита НАТО, то латвийские спецслужбы меня превентивно вязали и отпускали только после окончания. Но возраст у меня был уже не тот. Я ужасно устал от всего этого. Поэтому и решил уехать в Париж… И еще я подумал, что рано или поздно в Латвии меня просто пристрелят перед каким-нибудь очередным саммитом, посвященным борьбе с международным терроризмом. Скажут: вот, мол, и мы боремся. Убьют, так сказать, двух зайцев. Мне говорили: веди себя тихо — они постепенно привыкнут и отстанут. А мне рисовалась другая картина… Вот ходят куры по двору, никто на них внимания не обращает, но вдруг приезжают гости, и одну из кур хозяева берут и режут, чтобы подать к столу. Я смерти не боюсь, просто не хочется умирать так глупо.
— Вот ты говоришь, что ты не патологический революционер. А как ты вообще стал революционером?
— С детства начитался всяких книжек… Сенека, Монтень, прочие гуманистические философы испортили мне жизнь, превратив в человека, который идеалы предпочитает интересам. За бабло я умирать не готов, а за идеалы готов. А идеалы мои просты — честь, справедливость, родина, истина.
— Может, ты и в бога веришь?
— В бога можно не верить, достаточно его любить… Я вот сейчас думаю, что люди, которые предпочитают высокие идеи низким интересам, периодически воспроизводятся в обществе в небольших количествах — как некое уродство. Но этот небольшой процент ненормальных нужен обществу. В провинции такие люди превращаются в деревенских дурачков, потому что там нет почвы для революций. Такие люди нужны только в столицах, и то далеко не всегда. И если им не находится дела, они спиваются. Но иногда государственная система самых обычных людей превращает в борцов. Если власть вдруг совершенно безосновательно начинает наезжать на человека — на ровном месте, ни с того ни с сего, просто за то, что он книжки читает, — вот тогда он возмущается и начинает с этой властью бороться. Так появились советские диссиденты. Им просто читать не давали, прессовали, сажали ни за что — по сути, за то, что они читать умели… И тем самым толкали на борьбу. Тупые наезды всегда возмущают людей.
Раздумья о вечном на набережной Сены
Может быть, я в своей провинциальной Риге так бы и остался местным дурачком. Я ведь при Советах работал машинистом автокрана, но меня все время хотели уволить за то, что я был белой вороной — открыто говорил, что думал, открыто читал самиздат. «Лучше бы ты пил!» — сказал мне однажды мой начальник. В конце концов меня прямо в день свадьбы уволили с работы. Порвали мое заявление об отпуске, которое я написал, и уволили как бы за прогул.
— А молодая жена?
— Год продержалась… Потом все эти бывшие советские начальники, которые так яростно защищали от меня коммунизм, стали яростно защищать Латвию от ветеранов. И я возмутился. И стал защищать ветеранов. Потому что больше было некому. А мне было нечего терять.
— В итоге ты потерял родину.
— У меня и не было родины! Моей родиной была империя СССР, которую я тоже не любил за людоедский характер. Россия мне не родина. И Латвия не родина. Я никому не нужен ни здесь ни там. Но в Латвии мне стало так душно, что я покинул эту страну-каземат и уехал в Париж. Я просто очень устал…
Город-спокойствие
— Как тебе удалось осесть в Париже?
— Прибыв в столицу Франции, я честно подошел к полицейскому и на ломаном французском заявил, что хочу сдаться властям и прошу политического убежища: берите меня и помещайте в лагерь для перемещенных лиц… Полицейский сказал, что у него сейчас смена заканчивается и чтобы я пришел завтра. Так началось мое хождение по кабинетам. Со мной возились долго. Никак не могли понять, кто я такой. Они спрашивают мое гражданство. Я объясняю, что такого не существует: я родился на Украине, но этнически я русский, а во времена СССР переехал в Латвию, и теперь я латвийский негражданин. Показываю латвийский паспорт. Они цепляются за паспорт и переспрашивают: так, значит, вы гражданин Латвии? Нет, говорю, вот смотрите: у меня тут приписка, что я негражданин. Они не понимают: как такое может быть?
«Ладно, и чего же вы хотите?» — «Я хочу политического убежища, потому что в Латвии меня преследуют». И тут выясняется, что это невозможно: Латвия признана демократическим государством, входит в Евросоюз. А люди, на законных основаниях живущие в ЕС, могут по всему Евросоюзу беспрепятственно передвигаться. И одна часть Евросоюза не может дать политическое убежище человеку против другой части Евросоюза. Это нонсенс, юридический абсурд.
Хорошо, говорю, ну поставьте меня на какой-нибудь учет, на регистрацию, не знаю… А зачем, спрашивают, вы ведь ничего не нарушаете и можете жить во Франции сколько хотите. Мы вам дадим адрес — сходите туда, вам вручат талоны на бесплатное питание и проживание… Так я попал в коммунизм.
— Так где ты живешь? Чем тебя кормят? Что вообще положено бездомному в Париже?
Владимир Московцев
— Первое время я жил в ночлежках. К страшным ночлежкам, описанным у Горького, это не имеет никакого отношения. Чисто, светло, многоярусные кровати. Но мне там не понравилось: слишком много спившихся и деградировавших личностей. А я интеллигент из хорошей семьи! Поэтому я нашел отличное место и теперь живу под мостом — на высоте метров трех от земли. Чисто, сухо. Мост тихий, не железнодорожный. Его конструкции образуют как бы пол, потолок и три стены. Я теперь планирую построить там настоящий домик площадью 12,5 квадратных метров. На одного, я считаю, нормально.
— У меня друг с семьей в Бескудниково теснится в однокомнатной квартире общей площадью 18,5 метров… А не снесут парижские власти твой самострой?
— Теоретически, наверное, могут. Но практически никто возиться не будет. А зачем? К тому же, если ты сносишь чье-то жилье, ты натыкаешься на проблему: лишив человека крова, ты обязан предоставить ему другое жилище. Мне это будет только на руку… Пойми, там совершенно другое отношение к людям! Вот представь себе: стоит огромный черный представительский лимузин. Это редкость для Парижа, где все ездят на малолитражках. Капот у этого монстра — как стол. И на этом столе расположился какой-то бомж — расстелил что-то типа скатерки, разложил свои припасы и обедает. Через некоторое время к бомжу подходит шофер машины и, извиняясь, говорит: «Простите, месье, но не могли бы вы убрать свой завтрак, ПОТОМУ ЧТО мне надо ехать». Личность там ценят во много раз больше, чем предметы! Этому шоферу и в голову не пришло бы потревожить человека просто так, без необходимости.
Кстати, многие клошары точно так же, как и я, отказались от ночлежек и живут прямо на тротуарах. Я часто вижу такую картину: лежит человек на одеялах поперек тротуара, а толпа обходит его, не смея потревожить. Но не все клошары так ленивы, чтобы целый день лежать на одном месте. Многие уходят погулять, а на своем любимом месте оставляют рюкзак и свернутое одеяло. Или еще проще: идешь по тротуару, видишь — стоит бутылка вина. Это значит, что здесь кто-то живет, занимать это место нельзя.
— А спать на улице не холодно?
— Климат там вполне подходящий, только зимой к утру может слегка подморозить. Но у меня под мостом множество покрывал, одеял. Не мерзну. В моем «доме» есть все для нормальной жизни: одежда, сотовый телефон, ноутбук…
— Не боишься, что шмотки украдут, пока ты гуляешь?
— При коммунизме не крадут. Да и кому нужен поюзанный ноутбук, если из магазина можно новый украсть?
— А где ты заряжаешь свои гаджеты?
— Когда построю дом, кину откуда-нибудь провод — там кругом полно электричества. А пока что, проснувшись утром, я иду в ближайший приют в двух кварталах от меня… Иду именно туда, потому что мне их здание очень нравится — в стиле хай-тек. Там я оставляю на зарядку телефон, ноутбук и могу оставить свою одежду, которую мне нужно постирать, и мне ее бесплатно постирают и почистят. Там каждое утро я принимаю душ, при этом мне бесплатно выдают чистое полотенце, мыло, шампунь, крем для бритья, бритвенный станок, лосьон после бриться, зубную щетку с пастой и расческу. Если нужно, могу воспользоваться феном, утюгом. Помывшись, я завтракаю — пью какао. Тоже бесплатно
Обедаю и ужинаю я в ресторане «Аврора» — туда мне дали карточку в социальной службе. Что он из себя представляет? Обычный ресторан: большой красивый зал, напоминающий стильные московские кафе, только без официантов — еду берешь сам: нагружаешь на поднос. Чем кормят? За все это время не давали только лягушек, устриц и икру. Плов с мидиями, ананасы, жаркое, супы… Честно говоря, названий большинства блюд, которыми меня кормят, я даже не знаю. Я там ел таких длинных раков с небольшими клешнями… не помню, как они называются. Постоянно в меню сыр — камамбер, дор-блю, рокфор. Много разных йогуртов. Помню, меня в первый раз поразила груша. Она была огромная и лежала на тарелке одна — очищенная от кожицы ровно-ровно, как будто пескоструйкой…
— А что еще положено клошару на халяву?
— Бесплатное посещение музеев и выставок, спортивных мероприятий, кинотеатров. Один раз в месяц я имею право на бесплатный сеанс массажа и беседу с психологом. Я также могу сделать заявку, сказав, что меня интересует такое-то мероприятие или такой-то матч, и мне организуют билет. Вообще во всех ночлежках раскиданы брошюры, которые советуют клошарам, куда им обращаться, если им что-нибудь нужно.
— А медицинское обслуживание?
— Бесплатное, конечно. Причем, поскольку мой французский еще очень плох и я толком не могу объяснить, в чем моя проблема, они приглашают на определенный день переводчика и просят меня подойти именно в этот день и в это время.
— И что нужно для того, чтобы получить такую сказочную халяву?
— Вот типичный вопрос совка! Меня все спрашивают, какие справки надо собрать, чтобы кормили-поили-обстирывали бесплатно. Никакие! Я могу даже свой паспорт не показывать. Просто если человек обращается в социальную службу за помощью, значит, он реально в ней нуждается, иначе бы не пришел. Так зачем еще какие-то справки?!
— И что, я могу заявиться туда и получить талон в ресторан и бесплатную ночлежку с чистым бельем?
— Конечно.
— И никто визу не спросит?
— Интересоваться визами — не дело социальных работников. Их дело — оказывать людям помощь. И если к ним приходит человек без документов, они просто помогают ему, не интересуясь, откуда он взялся… Там давно уже решили, что для страны дешевле бесплатно кормить бездомных на свободе, чем сначала терпеть от них преступления, а потом так же бесплатно кормить их в тюрьме да еще платить полицейским, которые их ловят… Дешевле бесплатно обстирывать бомжей, чем бороться с антисанитарией и терпеть на улицах города живые рассадники вшей и блох.
— Я знаю, у тебя есть интернет-адрес. Откуда интернет?
— Я иду в Национальную библиотеку, там бесплатный интернет.
— И что нужно, чтобы записаться в библиотеку? Паспорт?
— Библиотеки бывают разные. В Центре Помпиду вообще ничего не нужно. Просто заходишь и сидишь. В Помпиду, кстати, собирается очень много клошаров. Они там не всегда читают книги — часто просто спят за столом.
— А где ты берешь одежду?
— Ее кругом полно! Все, что на мне надето, я взял на улице. Еще вполне хорошие вещи люди не бросают в мусорные баки, а, вычистив, вешают возле своего дома на плечиках. Я иду, вижу — висит пиджак или свитер, меряю… Так у меня появился почти новый пиджак «Хьюго Босс» — он сейчас «дома» висит, под мостом. Скажу тебе честно: у меня никогда не было столько отличных вещей, как сейчас! Когда я занимался политической борьбой в Латвии и России, ходил в старой шинели.
— А нижнее белье тоже выдают?
— Нижнее белье можно заказать в социальной службе. Но проще взять в магазине. Раньше я вообще в магазины не ходил. К чему? Потом пошел и просек фишку. Ой, как же там тырят! Про то, что под полу засовывают по мелочи, я уж не говорю. Но некоторые умудряются заходить в супермаркет с огромными сумками типа таких, какие у нас челноки носят, набивают эти сумки товаром и выносят. Изнутри они отделаны фольгой, которая экранирует сторожевые пищалки. А обыскивать людей без повода там не принято. Вот и прут. Владельцы магазинов закрывают на это глаза. Их интересуют только те люди, которые могут заплатить деньги, а те, кто тырит, — с них все равно ничего не возьмешь. Ну и пусть тырят! Процент краж заложен в стоимость товара.
Поэтому магазинные кражи в Париже — целый бизнес! В день реально вынести из магазинов товаров на 1000 евро и «толкнуть» за полцены — за 500. А какому-нибудь французу за эти деньги нужно неделю работать…
Когда я все это понял, вошел в азарт! Но не корысти ради. Просто перед тем как ехать в Россию, вдруг подумал, что неудобно приезжать без подарков. Пошел в магазин CD-дисков и вынес оттуда… Сколько бы ты думал?.. Я потом общался с одним клошаром, который сказал, что его личный рекорд — 50 дисков за день из разных магазинов. А я из одного магазина за один раз вынес 100 дисков — полное собрание французской оперы за много лет и всю Эдит Пиаф!.. А в следующий раз всем своим московским знакомым женщинам духов французских привезу.
— Но как ты попал в Москву без денег?
— Ты думаешь, если нет денег, то и поехать никуда нельзя? Многие клошары ездят отдыхать на Корсику, на южный берег Франции. Садишься на паром или в поезд и едешь.
— Без билета?
— А зачем билет?
— А вдруг контролер?
— Не вдруг, а обязательно! Система работает как часы: пока едешь, обязательно пройдет контролер. Скажешь ему, что у тебя нет билета, он выпишет штраф, даст тебе квитанцию: «Пожалуйста, месье, вот вам сувенир».
— А на самолет?
— Тут сложнее. Но есть в Париже одна международная организация, которая может помочь в решении этого вопроса. Мне эту контору один человек посоветовал. Я туда пришел и сказал: так вышло, что я оказался во Франции, а теперь хочу возвратиться на родину. Они начали заполнять анкеты, бумаги. Пообещали рассмотреть мой вопрос и просили прийти через несколько дней. Я прихожу, мне говорят: в такой-то день, в такое-то время приезжайте в аэропорт де Голля к такой-то стойке. К вам подойдет женщина и даст билеты. Так и случилось. А помимо билетов я получил на руки еще 300 евро, что логично: не могу же я оказаться на родине совсем без денег! Если бы я попросил и обосновал, что мне надо 600 евро, дали бы 600. А если бы я сказал, что хочу открыть на родине небольшой магазинчик и мне на обзаведение необходимо 10 тысяч евро, думаю, дали бы и 10 тысяч.
— Ты рассказываешь какие-то невероятные вещи!
— Самое удивительное, что этому не верят не только русские, но и многие французы, даже сами клошары! Когда я рассказал им про эту контору, они стали говорить, что здесь наверняка какая-то подстава и, если мне дадут бесплатный билет из Франции, потом я уже никогда не смогу вернуться обратно…Чушь! Я лично знаю одного бывшего нашего, который таким образом каждый год летает из Парижа в свой родной Ижевск в отпуск. Он получает билет, деньги на расходы, в Ижевске на эти деньги гуляет, гнет пальцы веером, а потом улетает обратно. Просто во Франции все сделано для человека… Иду я как-то по Елисейским полям, смотрю — салон «Мерседеса». Захожу, поднимаюсь на второй этаж, вижу там релаксационную комнату для отдыха, всю в подушках. Для клиентов. Я молча ложусь на эти подушки… В Москве меня бы выкинули из мерседесовского салона в два счета! А там подбегает девушка, пыхает мне в нос кислородом для расслабления, приноситчаю.
— Значит, ты успокоился в этом капитал-коммунистическом раю и не участвуешь больше в революции? А ведь в предместьях Парижа периодически машины горят…
— Почему? Я участвую. Одну машину спас от пожара. Иду, вижу — горит. Я и потушил… Вообще все революционеры делятся на два типа: созидатели вроде меня и полудурки, которые все громят. Конечно, и для строительства нужно, бывает, расчистить площадку. Но я пока не вижу, что можно такого построить во Франции, чего бы там не было и для чего потребовалось бы жечь припаркованные автомобили.
— Ты теперь счастлив?
— Я спокоен. Мне никогда не было так спокойно. На свете счастья нет, но есть покой и воля. А также чистая совесть. Я спокоен, свободен и чист.
— И, наверное, жутко одинок.
— Одиночество — это плата за свободу.
— Разве твой уход от борьбы, твое бегство в этот фактически другой мир — это не признание поражения?
— Почему? Мы ведь победили: ветеранов в Латвии больше не сажают! А то, что при этом лично я проиграл, меня совершенно не беспокоит. Я же не для себя старался.
Александр НИКОНОВ
Фотографии: Emmanuel Fradin для «РР»; из личного архива
|
